В Перми прошёл XVI Дягилевский фестиваль
Фото: Александр Андреев
Всё снова сложилось. Много музыки, много шампанского и белые ночи. Пермь снова оказалась в центре мира, музыка снова дала отдохновение от тревог, снова случилось шаманское действо, заклинающее реальность.
Дягилевский фестиваль верен себе… Но это не значит, что он — такой же, как все предыдущие: верность фестиваля себе заключается, в первую очередь, как раз в том, чтобы быть год от года разным. Слоган события — «Удиви меня!», и каждый раз публика удивляется уже на стадии чтения анонса программы.
В новом сезоне фестивальная команда во главе с Теодором Курентзисом расставляет новые акценты и смело отвергает то, к чему публика привыкла, что полюбила. Так, в этом году не было ни оперной постановки, ни сольных концертов, ни инструментальных гала; но, как настоящий трикстер, Курентзис запрятал внутри инновационной программы множество «пасхалочек» для верных поклонников фестиваля, множество «приветов» для тех, кто хорошо помнит его традиции.
Много танцаВ программе фестиваля 2026 года «ударные» события были связанны с хореографией, в том числе две большие премьеры — «Землетрясение» (16 +) и «Человеческий голос» (18 +), и обе оказались с сюрпризами внутри. Так, «Человеческий голос», заявленный как «танцевальный спектакль», на деле оказался полноценной постановкой оперы Франсиса Пуленка, а «Землетрясение» подарило публике великолепный вечер романсов Рахманинова.
«Человеческий голос» — название очень популярное и хорошо известное, в том числе в Перми. В 2023 году ярко прошла постановка этой монооперы Дмитрием Волкостреловым с Надеждой Павловой в главной партии, а ровно за 20 лет до того, в 2003 году, оперу Пуленка поставил Георгий Исаакян с Ниной Абт-Нейферт в главной и единственной роли, и этот спектакль тоже хорошо прошёл и надолго запомнился.
Оркестр Пермской оперы под руководством Владимира Ткаченко чувствовал себя в знакомом материале уверенно и комфортно, правда, исполнению не хватало французского шарма, но этот недостаток с лихвой восполняла солистка — международная звезда Юлия Маточкина, у которой и вокальная техника фантастическая, и произношение безупречное. Пермяки всегда слышали «Человеческий голос» в исполнении драматических сопрано, в варианте для меццо он прозвучал здесь впервые, и низкий голос певицы сделал эту партию особенно изысканной, исключив все намёки на истерику: героиня страдает, страдает исступлённо, но в то же время по-французски сдержанно.
Андрей Чунтомов
Текст «Человеческого голоса» — это половина диалога: мы слышим реплики героини, разговаривающей по телефону с бросившим её возлюбленным, но его ответов — не слышим. Постановщик Андрей Кайдановский воспользовался диалогом как приёмом и вписал его в действие: его героиня раздвоилась на «голос» и «тело» — за первый несёт ответственность Юлия Маточкина, за второе — балерина Дарья Павленко, в последние годы регулярно выступающая на Дягилевском фестивале в необычных амплуа. Если Юлия Маточкина — в полном соответствии с тонким психологическим текстом Жана Кокто — изо всех сил бравирует, пытаясь обмануть «месье» на другом конце провода и внушить возлюбленному, что у неё всё в порядке, то Дарья Павленко в этот момент мучительно корчится на полу сцены, выгибаясь в нечеловеческих позах — демонстрация того, что всё вовсе не в порядке.
В спектакле две героини, но это один человек: актрисы действуют не параллельно, а вместе — они активно общаются, и порой это танец для двоих. Постепенно они меняются личностями, превращаются друг в друга, и в финале уже Юлия Маточкина, такая поначалу сдержанная, корчится на полу в душевных терзаниях, а Дарья Павленко становится живой статуэткой, демонстрирующей железную решимость во что бы то ни стало сохранить лицо.
Сложно говорить в этом контексте о хореографических находках: партия Дарьи Павленко скорее пластическая, чем танцевальная. Иное дело — «Землетрясение», которое норвежский хореограф Ю Стрёмгрен поставил для танцевальной труппы musicAeterna Dance.
Андрей Чунтомов
Этот ироничный жизнеутверждающий спектакль можно рекомендовать даже тем, кто современной хореографией вовсе не увлекается, поскольку, как и в случае с «Человеческим голосом», здесь пение не менее важно, чем пластика. Романсы Рахманинова звучат в исполнении солиста хора musicAeterna Кирилла Нифонтова (тенор) и пианистки из одноимённого оркестра Саши Листовой, и это исполнение без всякой сопутствующей хореографии достойно полного зала ДК им. Солдатова.
Постановка синтетическая: это не танец в сопровождении живой музыки, а единая реальность. Действие происходит в неблагополучном, неуютном пространстве — каком-то, может быть, подвале или другом техническом помещении с идущей через всю сцену трубой теплотрассы. Здесь обитают странные неприкаянные персонажи: есть дама в вечернем платье, но и есть бритоголовая барышня в джинсовых шортах; Кирилл Нифонтов — тоже обитатель этого мира: он одет в непритязательный спортивный костюм, а в один прекрасный момент усаживается на трубу теплотрассы и пьёт чай из термоса с шоколадкой «Алёнка».
Когда он поёт, остальные обитатели «дна» вдохновенно танцуют. Музыка настолько их окрыляет, что они буквально взлетают над сценой! «Волшебная сила искусства» подана постановщиком торжественно, но с лёгкой иронией, снижающей пафос; посреди торжества вдохновения Кирилл Нифонтов раздражённо прикрикивает на танцоров: он пришёл в этот подвал, чтобы спокойно попеть, а они ему мешают. Когда певец устраивает себе чаепитие, танцоры вовсе не намерены останавливаться: они находят виниловые пластинки и проигрыватель — и звучит божественный вокализ в исполнении Надежды Павловой, который… варварски прерывается, когда певец и пианистка возвращаются к инструменту.
Андрей Чунтомов
В спектакле о возвышающем воздействии музыки Ю Стрёмгрен проявляет максимум постановочной изобретательности, на сцене — самая разнообразная хореографическая лексика, самые неожиданные мизансцены: то танцует портрет Сергея Рахманинова; то артисты, взявшись за руки, образуют живую вращающуюся звезду, лучи которой отрываются от пола и взмывают над сценой один за другим; то труппа делится на кукол и кукловодов, дёргающих кукол за невидимые ниточки…
Завершается всё максимально жизнеутверждающе — звучат «Весенние воды»… Но время от времени природная стихия, обозначенная в заглавии спектакля, нарушает гармонию выдуманного постановщиком мира. Сложно назвать эти лёгкие сотрясения сцены катастрофой, но как некая метафора зловещего вторжения в любой замкнутый мир, угрожающего этот мир нарушить и даже разрушить, это вполне читается.
Много пенияДа, акцент в программе Дягилевского фестиваля 2026 был сделан на хореографические проекты, но пение в этом раскладе оказалось не менее важным элементом. Так, одним из главных впечатлений и даже потрясений оказалось исполнение вокального цикла «Писания» (12 +) Дэвида Лэнга вокальным ансамблем Intrada.
Фото: Данил Баландин
Грандиозное творение одного из главных композиторов современности полностью исполнялось в России впервые, но его отдельные части, особенно первая и последняя, хорошо знакомы любому меломану: они звучат в хоровых концертах, в фильмах, в подкастах, в сборных саундтреках; поэтому публика, шедшая послушать новую музыку, кроме нового получила и нечто знакомое и уже любимое. Вообще, Дэвид Лэнг — из тех современных авторов, которые при всей актуальности композиторских приёмов и бескомпромиссности подхода к звуковой ткани остаются тонкими мелодистами и активно опираются на музыкальное наследие, так что элемент неожиданности здесь милосердно сглажен, эта музыка не шокирует; «Писания» произвели примерно такое же благостное впечатление, что и Sinfonia Лучано Берио, исполненная в Перми впервые оркестром musicAeterna в 2014 году.
При всей слышимой мелодической простоте «Писания» невероятно сложно устроены. Здесь нет хора и солистов: 14 голосов исполняют 14 разных партий. Трудно представить себе коллектив, который создал бы для этой музыки столь же достойное первое представление; Intrada показала и безупречные унисоны, и чёткое сольное выпевание, и настолько высокую музыкальность, что эту красоту не хотелось анализировать и раскладывать на составные части.
Мистерии и церемонииЕсли говорить о вокальной составляющей программы, здесь «чемпионом» стал, разумеется, хор musicAeterna — ключевой «игрок» всей фестивальной программы.
Никита Чунтомов
В программе этой было три вершины, три опорных столба, на которых была построена вся фестивальная конструкция: симфонический концерт с произведениями Моцарта и Бетховена в день открытия, концерт с музыкой Рамо на закрытии и концертная программа из сочинений Дьёрдя Куртага и Арво Пярта в качестве кульминации фестиваля.
Неоднократно уже говорилось, что формат «обычного» симфонического вечера Теодору Курентзису, похоже, скучноват, он тяготеет к церемониям, ритуалам и таинствам. Нынешний Дягилевский фестиваль ещё раз это доказал.
Андрей Чунтомов
Мистериальность появилась уже в программе «Куртаг. Пярт» (12 +). Буквально перед концертом, за несколько минут до начала, стало известно, что Теодор Курентзис дополнил программу: исполнению цикла Куртага «Песни уныния и печали» на стихи русских поэтов предшествовал двухголосый кондукт Перотина «Блаженно чрево» — сочинение XIII века на латинском языке, которое при свете свечей спели меццо-сопрано Анастасия Ерофеева и контртенор Андрей Немзер; а после завершения Miserere Пярта вышедший из зала церемонной процессией со свечами хор без всякой паузы спел анонимный гимн «Под Твою милость прибегаем». Это неожиданное расширение программы вписало музыку ХХ века в тысячелетнюю духовную традицию, а концерт превратило в мистерию.
Музыка была обращена не к зрителю, а к небесам, эта интенция подчёркивалась световой партитурой: когда в Miserere хор вступал tutti, по сцене разливался ослепительный «горний» свет, и фигура дирижёра, одетого на сей раз в строгий чёрный костюм, выделялась на этом светлом фоне, как персонаж гравюр Гюстава Доре из иллюстраций к «Божественной комедии».
Жанр перформанса «Рамо. Звук света — 2» (16 +) уже в программе был обозначен как «церемония», и можно было ожидать чего-то вроде прошлогоднего оммажа Генделю — Hændel (12+), тем более что и режиссёр-постановщик был тот же — Елизавета Мороз, и состав исполнителей похожий; но — ничего подобного! Принципиальное отличие музыки Рамо от музыки его современника и даже почти ровесника Генделя было подчёркнуто принципиальным отличием в режиссёрских и исполнительских подходах.
Фото: Александр Андреев
«Рамо. Звук света — 2» — это живое и массовое площадное действо, подчёркивающее светский, развлекательный характер сочинений французского композитора. Огромная масса исполнителей — танцоры, хористы, солисты и даже оркестр — существовали в единой движенческой партитуре. Знаменитый танцующий оркестр — фокус, который так блестяще удаётся коллективу Теодора Курентзиса — на сей раз был продемонстрирован во всей яркости, тем более что и одеты музыканты были ярко, пестро, современно и принципиально неторжественно: речь шла о максимально демократичном искусстве, буквально о массовой культуре, так что долой все формальности и условности!
Это довольно рискованное утверждение: да, музыка Рамо была очень светской, но вовсе не массовой — это был придворный композитор, и писал он для короля. Постановщики этот момент учитывают и иронично отыгрывают: в пёстрой толпе быстренько коронуют двух случайных людей — «короля» и «королеву», надевая на них шутовские картонные короны, а затем эти короны перекочёвывают на два кустика в кадушках, делая фигуры монархов уж совсем условными.
Фото: Александр Андреев
«Свет» в названии этого спектакля — многозначное слово: оно, как уже было сказано выше, маркирует светскость (нецерковность) музыки Рамо, но это и свет в самом буквальном смысле — действие то и дело обращается к источникам света. Танцовщица выносит на сцену белый светящийся матовый шар, и вся толпа устремляется к этом источнику света с благоговением; певец, распевая яростную героическую арию, швыряет в толпу огоньки, чудесным образом рождающиеся у него в ладонях, а толпа их ловит; двое героев, сближаясь для поцелуя, несут свет, буквально обмениваясь им рот в рот… И, разумеется, здесь активнейшая световая партитура (художник по свету Александр Романов), которая говорит о многом: толпа то и дело устремляется в пылающий белым светом задник, буквально растворяясь в свечении.
Фото: Александр Андреев
Финал действия окончательно утверждает музыку Рамо как принадлежность массовой культуры. Из зала вылезает «пьяный зритель», его пытаются поймать и остановить капельдинеры, но он прорывается на сцену и заявляет Курентзису, что хочет потанцевать. Дирижёр, одетый на сей раз максимально неформально — в майку и мешковатые джинсы с разрезом на колене, произносит что-то вроде «Ну вот, думаешь о высоком, обращаешься к Аполлону, а приходится играть для пьяной публики…», но куда деваться? Танцевать так танцевать! Курентзис уходит «в народ», начиная дирижировать прямо из массовки, все танцуют, и оказывается, что «пьяный зритель» — это как раз и есть Аполлон: исчезая в толпе, он появляется уже в белой тоге, золотом венке и на колеснице.
Фото: Александр Андреев
На балкончике над сценой — реликте заводского прошлого Дома Музыки, бывшего цеха «Литера А» завода им. Шпагина — в это время появляется граффитист с полным арсеналом своих баллончиков и валиков и с профессиональной лихостью молниеносно наносит на стену имя «Жан Рамо» по-русски и по-французски, превращая эту стену в уличный «холофейм».
Всё это живо, зажигательно и духоподъёмно, но не то, чтобы очень большое новаторство: Елизавета Мороз явно видел постановку «Галантных Индий» Рамо, созданную в 2019 году в Опера Бастиль, где музыка барокко гармонично взаимодействовала с современными уличными танцами многочисленных парижских диаспор.
В музыкальном отношении «Рамо. Звук света — 2» — типичное для Курентзиса сочетание верности источнику и смелости интерпретации: с одной стороны, здесь представлены аутентичные инструменты — не только старинные духовые и теорбы, но и волынки, и колёсная лира; с другой стороны, когда на сцене начинают читать рэп, сложно понять, насколько это одобрили бы Рамо и Людовик XV. Впрочем, какая разница? И барочная музыка, и рэп были исполнены профессионально, изысканно и очень красиво.
Много новогоДягилевский фестиваль — фестиваль премьер. Здесь много нового, а также хорошо забытого старого и старого, прочитанного по-новому. Есть и вещи абсолютно эксклюзивные, неповторимые и ни на что не похожие.
С 2025 года на фестивале существует параллельная программа «Горизонты Д» — серия экспериментальных постановок, сделанных молодыми авторами специально для фестиваля. В рамках этой программы нынче состоялась премьера оперы якутского композитора Никифора Яковлева «Олонхосут» (16 +) — совместной постановки пермской театральной компании «НМХТ» и московской «Студии новой музыки».
Этот спектакль наверняка понравился бы поклонникам знаменитого якутского кино: как и в фильмах Дмитрия Давыдова и Степана Бурнышева, в спектакле Александра Шумилина обжигающе острая современность смыкается с древними этническими корнями. Олонхосут — это сказитель, исполнитель национального эпоса «Олонхо», и это единственная вокальная партия в моноопере, которую с вызывающей отвагой исполнил солист Сергей Малинин — специалист по экстремальному вокалу, для которого якутский язык и горловое пение — не проблема.
Яростная музыкальная структура — драматичные контрасты, активная перкуссия, пронзительные соло национального инструмента кырыымпа, который освоила виолончелистка Дарья Луценко, — дополнена световым перформансом с танцующими на стенах изображениями костров, восходящим над сценической площадкой белым солнцем и многочисленными бликами. Опера была представлена не в театре, не в концертном зале и даже не на открытом воздухе, а на подземной парковке под «Кристаллом», где стены исписаны красочными граффити, дающими дополнительные измерения этой многомерной истории.
Плюс ко всему — это не просто музыка; все зрители получили отпечатанные либретто, чтобы понять, о чём поёт сказитель. Поэтический текст Дарины Чирковой хочется цитировать полностью, но вот хотя бы начало:
Появляется дыхание. Не моё, а чьё-то древнее, Застрявшее между подземным и надземным, И касается моего горла, и ищет выход. Что-то приближается, И дрожит воздух. Чувствую, что есть во мне место для созидания, И для разрушения, И для темноты, и для света, И есть во мне место для человека.Даже если не читать либретто, сам спектакль достаточно красноречив, чтобы понять: из этой музыки рождается мир.
Гений местаСимволом Дягилевского фестиваля стали ангелы из коллекции пермской деревянной скульптуры, а одним из фокусов фестиваля — новое здание Пермской галереи.
Дягилевский фестиваль всегда открывал Пермь по-новому — не только для приезжих: для пермяков тоже, и нынешний фестиваль — это второе открытие Пермской галереи — как тусовочного места, как лекционной и клубной площадки…И как собственно художественного музея — тоже новое открытие.
Гюнай Мусаева
В образовательной программе фестиваля этого года был хоровой променад (12 +): зрители гуляли по залам галереи в сопровождении молодёжного хора под управлением Серафима Яковлева — ученика и ассистента главного хормейстера musicAeterna Виталия Полонского. Это была оригинальная и очень удачная реинкарнация знаменитых ночных хоровых концертов в старом здании галереи. Променад начинался в 22:00 и завершался в темноте; во время прогулки по залам галереи слушатели то и дело видели сквозь стекло главного фасада музея закат над Камой и нежный юный месяц. Хор встречался тут и там — то сопровождал зрителей во время подъёма по лестнице от фойе к экспозиции, то приветствовал в зале деревянных богов. В залах древнерусского искусства пели старинную музыку, в западноевропейской экспозиции — Монтеверди, в русской — Чайковского, Свиридова и «Незнакомку» Юрия Фалика на стихи Блока. В зале деревянной скульптуры — духовные сочинения Рахманинова.
Пели так, что невозможно было поверить, что хористы неделю назад не были знакомы: казалось, это очень спетый коллектив.
Фото: Александр Андреев
Место действия всегда было важно для событий Дягилевского фестиваля. Не случайно именно с Дягилевским фестивалем в Пермь пришёл жанр спектакля-«бродилки»: это был «Remote Пермь», ставший сенсацией на фестивале 2017 года. Нынче этот жанр проявил себя в новом месте и в новом качестве: в Хохловке прошли представления иммерсивного перформанса «Чаща» (18 +), во время которого зрители перемещались ночью по территории архитектурно-этнографического музея, встречаясь с причудливыми мистическими персонажами вымышленной мифологии вымышленного народа.
В Хохловке состоялись и другие фестивальные события; впервые в Дягилевской орбите оказалась не только Пермь, но и её окрестности. Волшебный купол, накрывающий город в фестивальные дни, расширился, как будто хотел взять под ангельское крыло как можно больше людей, событий и мест.
Юлия Баталина
