Жена писателя

…В ночь на 16 ноября перестало биться сердце верной спутницы жизни замечательного русского писателя Виктора Астафьева Марии Семёновны Корякиной-Астафьевой. Она умерла в Красноярске на 92-м году. До последних дней Мария Семёновна хранила память о муже, помогала детям, внукам и правнукам, трепетно, с ностальгией вспоминала Урал – родной Чусовой и деревню Быковку, что в 50 километрах от Перми, где Виктор Петрович написал свои лучшие произведения – повести «Пастух и пастушка», «Кража», большую часть «Последнего поклона».

Кстати, 29 ноября – День памяти Виктора Астафьева. В одном месяце, только с разницей в десять лет, ушла из жизни писательская чета… Да, Мария Корякина, автор шестнадцати книг, тоже состояла в Союзе писателей России, причём тепло встреченную читателями повесть «Отец» начала писать в Быковке.

Осенью 2005 года на месте сгоревшей дачи Астафьевых пермяки Андрей Никитин и Марина Сизова (журналист «Пермских новостей»), Борис Мехряков из Лысьвы и автор этих строк установили памятный крест и скамеечку. С той поры ежегодно поклонники творчества Виктора и Марии Астафьевых из Чусового, Лысьвы и Перми навещают Быковку. Бывало, оттуда же мы и звонили Марии Семёновне. Как она была рада весточке из милой её сердцу деревушки!

«Несмотря ни на что, считаю, что в Быковке прошли наши лучшие годы, – вспоминала Мария Семёновна. – Как много друзей приезжали к нам туда и велись длинные, интересные разговоры. Какие мы тогда были ещё молодые и иногда даже до отчаянности весёлые. Всё это будет долго и светло печалить мою душу…»

ЩУКА И СТИХИ

Не верится, что этой хрупкой, доброй и мужественной женщины больше нет… Закрою глаза и, как наяву, вижу её в уютной кухне красноярской квартиры Астафьевых, в гости к которым приезжал в феврале 1998 года.

…Однажды под вечер Мария Семёновна попросила меня почистить щуку, подаренную Виктору Петровичу кем-то из знакомых. Здоровая такая щука – килограмма на три с лишним. Рыбина, видать, давненько лежала на балконе – пообветрела, подзасохла. Чистить такую – одно мученье. Я и ножом скоблю, и руками пытаюсь чешую содрать, а до головы ещё ой как далеко. Маялся, маялся – взмок весь. И тут на кухню заходит Мария Семёновна. Села напротив. Глядела, глядела на мои потуги и говорит:

–?Давай, Гена, я тебе хоть стихи почитаю. Может, скорей дело пойдёт.

–?С удовольствием послушаю.

И Мария Семёновна стала наизусть читать стихи Блока, Есенина, Рубцова, Тютчева. Она их любит, много знает и читает вдохновенно, с чувством. У неё на рабочем столе всегда лежат три-четыре поэтических сборника. И только выпадет свободная минутка, что бывает не так часто, Мария Семёновна открывает книгу со стихами и радуется, когда встречает проникновенные, не вторичные строчки.

–?«Меж болотных стволов красовался восток огнеликий»… Шесть слов всего, а перед глазами целая картина – видение природы. Это у Коли Рубцова, – Мария Семёновна задумалась. – Замечательный поэт. Почему Всевышний таким людям на Руси столь мало жизни отводит?…

Прочёл и я несколько своих стихотворений. Так незаметно, со стихами, воспоминаниями моей собеседницы о фронтовых буднях, о жизни на Урале и в Сибири, я и дочистил щуку.

В другой раз Мария Семёновна подошла и, как всегда с улыбкой, мягко и вроде как извиняюще попросила:

–?Гена, ты в телефонах разбираешься? Посмотрел бы, может, отремонтируешь? В моей комнате телефон отказал.

По телефонным аппаратам я вообще-то не специалист, но, к счастью, не ударил в грязь лицом: нашёл в проводе обрыв, подсоединил – и телефон заработал.

И в прихожей перегоревшие лампочки заменил, и в магазин за продуктами ходил.

Вижу злорадные ухмылки недоброжелателей – вот, дескать, съездил к писателям, а сам на побегушках был, «шестерил» и этому рад. Да пускай хоть что говорят. Я нисколько не считал для себя зазорным помочь этой хрупкой болезненной женщине, на которой в основном держится всё домашнее хозяйство.

КАК ВСЁ УСПЕВАЛА?

А вот ещё воспоминания. Несмотря на её возраст, в квартире Астафьевых нет домработницы. Внучка Полинка, конечно, помогает по дому, но главные-то домашние хлопоты всё равно лежат на Марии Семёновне. А она, между прочим, как рассказывала Секлета Опарина, няня детей Астафьевых, перенесла два инфаркта и после одного из них находилась в клинической смерти одиннадцать минут…И сейчас Мария Семёновна постоянно принимает сердечные лекарства. А ведь шесть комнат надо обиходить, обед приготовить, постирать, и на воспитание внучки требуется немало времени, тем более у Полинки – она учится в девятом классе – сейчас трудный переходный возраст. Виктор-то Петрович весь в работе, днюет и ночует в своём кабинете за писательским столом. И основная тяжесть по обустройству быта, конечно, на слабеньких женских плечах.

Вдобавок ко всему Мария Семёновна печатает рукописи мужа, почерк у которого – «ногу сломаешь», следит за порядком в архиве, ведёт переписку с писателями, читателями и друзьями семьи. И «между делом» написала пятнадцать книг! Совсем не по-модному. Печатается Мария Корякина-Астафьева и в периодике. Я поражаюсь энергии и работоспособности этой маленькой женщины. И преклоняюсь.

ДОБРОВОЛЬНО НА ФРОНТ

…По этой девочке в сатиновой юбочке в складочку и белой кофточке с отложным воротничком, говорили учителя, можно было сверять время: пришла в школу – значит, через десять минут начало урока.

Окончив школу, она поступила в Лысьвенский металлургический техникум, который после трёх курсов вынуждена была бросить и устроиться на работу. Стоит ли объяснять, из-за чего? Конечно, из-за безденежья в семье. В Чусовом она работала лаборантом на металлургическом заводе и приносила домой, пусть и небольшую, зарплату. Некоторое время была и корреспондентом местного радиовещания. А когда началась война, Мария Корякина поступила на курсы медицинских сестёр, практику проходила в эвакогоспитале № 2569, где её избрали комсоргом. И поручили вести работу по агитации молодёжи в добровольцы на фронт. А она взяла и сама написала заявление, прочитала его на собрании госпитальных сестричек – мол, делайте как я, если пожелаете. На третий день в госпиталь на имя Корякиной пришла из военкомата повестка о призыве на фронт. А до этого из их семьи ушло на фронт уже четверо…

–?Я, наверное, вместо пятнадцати минут часа два шла до дому в тот день. Всё думала: как же сказать-то? Дома залезла на печь, ёрзаю. Но говорить-то всё равно надо. Потом решилась: «Мама, меня на фронт отправляют». Она так и выронила нож, которым лучину щепала, а на меня даже не глянула и вышла в сени.

А папа поглаживает себя по колену и говорит: «На войну, значит, собралась? Ну, собралась, дак чё поделашь? Только ты для начала сходи в огород да в канаве полежи. На войне всяко может быть. Там, Марея, ещё и стреляют». А это было в начале марта – холодно, сыро. Полежи-ка на снегу-то. Ехала на фронт и всю дорогу плакала в вагоне, – рассказывает Мария Семёновна.

Служила Корякина в цензурном отделе. И однажды, неумышленно да и от усталости перепутав конверты, положила солдатское письмо в папку со зловещими буквами «СМЕРШ». А её проверяли, да ещё как. И такое началось! С Марии сорвали солдатский ремень, погоны – и под конвой. На неё топали ногами, кричали, матерились. Две недели её и всю родню до подноготной «перетряхивали», но обошлось.

«А иногда мне жаль бывает тех лет. Не будь я на войне, я бы… не поела досыта яблок, это на Украине. Я бы не встретила Витю, – улыбается Мария Семёновна».

…У поклонного креста в Быковке подрастают посаженные нами дубок и кедр. Пройдут грибники, охотники. Присядут на скамеечку. Салют, Виктор Петрович! Салют, Мария Семёновна!